​На улице еще темно, но небо на востоке неестественного, ржавого цвета. К сожалению, это не рассвет. Это горит элеватор. Горит уже третьи сутки, и зерно, которое должно было стать ароматным хлебом с хрустящей корочкой, превратилось в черный пепел. Вдыхаю его и что-то начинает скрипеть на зубах.

​Спускаюсь к Волге. Помню еще год назад вода была чистая и холодная. Сейчас она какая-то маслянистая, густая, смешанная с мазутом и песком. Очень жалко Волгу, она задыхается. По ней плывут обломки крыльев самолетов, вырванные двери, детская кроватка с погнутой спинкой. Окунаю пальцы, но, опомнившись, сразу одергиваю себя.

Иду к месту, где раньше располагался вокзал. Теперь тут руины. Тишина звенит в ушах. Птиц нет. А если приложить ухо к земле, слышно, как в тоннелях прячутся дети и старики. Они очень стараются молчать, потому что звук – это смерть. На разбитой дорожке лежит детский розовый ботинок. Смотрю, рядом осколок стекла, в котором отражается кусочек неба. Тянусь к нему и режу палец. Красная капля крови падает на детский ботинок. Сжимаю рану и дую на нее, как учила мама.
Иду к пойме Царицы. Спуск пахнет горелым сахаром. Неделю назад бомба попала в один из еще не разрушенных цехов «Конфила», из чана вытекла патока. Она смешалась с землей, но этот запах – мое напоминание о мирной жизни, когда была беззаботным ребенком. Поднимаю комок. Он чем-то напоминает старую ириску. Слегка оттряхиваю, закрываю глаза и кладу эту массу в рот. Сладко. Рядом мальчик в рваной рубашке запихивает кусок прямо из реки, давится, но глотает и улыбается. Я тоже улыбаюсь, как будто бы впервые за много дней.

Но вдруг звук меняется. Низкий и тягучий гул. Прекрасно знаю этот звук. Слышала его, когда разбомбили наш дом. Гул заполняет все, дрожит в грудной клетке, вибрирует в зубах. Самолет. Немецкий. Прямо над головой. Бросаю патоку, падаю на землю, затыкаю уши ладонями. Считаю про себя: раз, два, три, четыре. Мне только 9 лет. Очень хочу туда, где пахнет пирогами и есть мама.

Гул отдаляется. Становится тише. В этот раз пронесло. Выдыхаю, но руки сильно дрожат. На одной застывшая кровь, на другой — остатки патоки. Глажу теплую землю рукой. В голове тишина. Закрываю глаза и шепчу: «Мама, я жива…»

Открываю глаза, и вот мне уже 93 года. Просыпаюсь от света. Это не взрыв и не гул — просто солнце лезет с щель между шторами. Мне давно уже за 80, но все еще просыпаюсь рано. Привычка.

В квартире пахнет кофе и геранью на подоконнике. Поднимаюсь с кровати, болят колени, не зажили и старые раны на душе. Смотрю в окно. Там, на востоке нежно-розовый, настоящий мирный рассвет. Надеваю кофту, пахнущую лавандой и выхожу на балкон. Внизу мой любимый Волгоград. Тот самый. Как он выстоял? Как выжила я? Машины едут по набережной, дети бегут в школу, где-то играет скрипач.

Вдалеке виднеется Волга. Теперь река дышит. Широкая, спокойна, по ней плывут белые теплоходы и катера. Выхожу из дома в направлении Мамаева Кургана. Внучка должна отвезти. Подниматься трудно, каждый шаг отдаётся в старых костях. Но поднимаюсь. Земля здесь больше не хрустит осколками, она укрыта травой и цветами. Ветер дует ровно и спокойно. Сажусь на ступени и смотрю вниз – на город, который сгорел дотла, но теперь цветет.

Глажу рукой гранит. Холодный, но внутри меня почему-то тепло. «Родина-мать» возвышается надо мной и кажется, что она держит не меч, а всех нас, выживших. Всех, кто спит в этой земле. И всех, кто дышит сейчас воздухом мира и добра.

конец материала